- Барыня, - сказал он Каховской, - как хошь, гляди сама, экие деревья поперек дороги падают, да и лошадушки из сил выбились. Уж ты будь добра повели назад поворачивать.

Распахнув дверцу кареты, Каховская огляделась:

- Заворачивай направо в проселок, отселе, кажись, версты три, не более, до есиповского Юматово, а я чаю, что Петр Василич Есипов будет рад меня видеть.

Лошадей завернули ("вместе с тем гром и молния, как бы довольные тем, что принудили ее переменить свой путь, начали удаляться"), и вскоре за лесом забрезжили теплые лучинные огни в окошках деревни. Юматовский староста, хорошо знавший Каховскую, встретил ее с поклоном на пороге своей избы, сообщив, что Есипов давно не живет в деревне, а дом господский пустует:

- Все беды начались с того, как сбежала Груня Мешкова, которую барин почитал главным украшением своего театра, после чего Петр Василич и сам отъехал в Казань на житье. Не знаю, правда ли, но люди пришлые сказывали, что болеть стал почасту.

Каховская сказала, что ей надобно переночевать:

- Гроза-то прошла, но, может, другая к ночи собирается.

- Милости просим, - радушно отвечал староста. - Но боюсь, что несвычно вам будет в избе нашей. Но мои семья на полатях потеснится, а вашу милость на лавке укладем.

Александра Федоровна удивилась:

- Будто ты, Антипыч, впервой меня видишь! Да я сколько раз у барина твоего гостила - так вели отворить дом господский, не обворую же я его хоромы. Опять же и неловко мне, ежели стану детишек твоих в избе беспокоить.

- Не смею, сударыня, - вдруг отвечал ей староста.

Тут Каховская даже обозлилась на него:

- Так тебе же и попадет от барина, ежели Петр Василич проведает, что ты меня в его же дом ночевать не пустил.

- Эх, барыня, не стращай ты меня гневом господским! - отвечал Антипыч. - И совсем не того я боюсь - иного.